И когда она позвонила, я снял трубку и сказал свое «привет» в ответ на ее «здравствуй» таким тоном, что ей ничего не оставалось, помолчав несколько секунд и не услышав с моей стороны ни одного слова, просто положить трубку. «Ну и слава Богу», – подумал я. Несколько дней я наслаждался свободой, которую даровал мне мой поступок, но потом странное, теснящее грудь чувство, что я безумно люблю Дину и, быть может, это последняя моя в этой жизни любовь, внезапно поразило меня как-то вечером, как это бывает, когда случайно услышишь мелодию, которая когда-то давно в молчании между тобой и твоей любимой, не называя, оставляла без тревоги и сожалений (без будущего и без прошлого) в той не объясняющейся самодостаточной вечности, что проскальзывает вдруг и остается вместе со вздохом, со взглядом женщины, что рядом с тобой, в случайном расположении вещей и предметов – книги, флаконы с тушью, лампа, картина… и, наверное, и является только той подлинностью доказательства твоего существования на этой земле, какую еще можно вымаливать потом у Бога. Пронзенный в самое сердце безумством своего поступка, я бросился звонить Дине, был, как помню и сейчас, первый час ночи, и жестокий голос ее подруги с редкими, выдающими искренность чувства вздохами, которыми она удерживала, вероятно, слезы, сказал мне, что Дина покончила с собой. В записке, которую подруга, вернувшись с работы, нашла рядом с ее телом, было означено разбудить, растолкать ее во что бы то ни стало, если позвоню я… Она приняла смертельную дозу веронала, и спасти ее могло только внезапное вмешательство в течение двух-трех часов после того, как она выпила эти таблетки. А если не позвоню, было приписано сбоку, то винить меня в ее смерти не надо, не надо мне о ней и сообщать, потому как мы едва знакомы, и выбор ее случаен.

Был уже поздний вечер, темно, и неясная тень ветки тополя, что рос внизу, под окном, слепо и бессмысленно бороздила стекло, покачиваясь вниз-вверх.